Модели фетальной психики и их значение для современного психоанализа

Текст доклада для конференции «V Фрейдовские чтения: психология и психоанализ субъекта нашего времени». В статье рассматриваются и сравниваются модели фетальной психики в контексте теорий Зигмунда Фрейда о структурном и экономическом развитии психического аппарата. Отмечается существующий пробел в понимании структуры Идеал-Я, раннее развитие которой причастно к фетальному опыту. Обосновывается актуальность данной проблемы в контексте тенденций современной психоаналитической практики.

плод во чреве

Одним из фундаментальных положений психоаналитической теории является постулат о структурной организации психического опыта в процессе индивидуального развития. В работе «Я и Оно» Зигмунд Фрейд описал механизмы дифференциации от первичной структуры Оно более поздних структур Я, Сверх-Я и Идеал-Я [1].

Согласно Фрейду, cодержание Оно бессознательно и организовано первичными процессами — смещением, сгущением, ассоциациями по сходству, смежности и т. д. Импульсы Оно спонтанны и нечувствительны к противоречиям, поскольку понятие о противоречиях появляется только во вторичных процессах, частью которых является логическое мышление, представления о причинно-следственных связях и пространстве-времени. В Оно нет представлений о времени и пространстве. Также в Оно нет представлений о различиях, поскольку различия — это следствие комплекса кастрации, вводящего различение категорий — живого и мёртвого, женского и мужского и др. Если структура Я формируется как продукт личной, индивидуальной истории, то Оно является хранилищем образов предков и протофантазий — так называемое «наследственное Оно». Одной из таких, хранящихся в Оно, протофантазий является фантазия о всемогущем, всеведущем, гермафродитном бессмертном существе, порождающем самого себя в акте самовоспроизводства. Эта фантазия в различных модификациях находит своё отражение в культуре в форме представлений о божествах, а в личной истории, по мысли Фрейда, персонифицируется в фигуре одного из родителей, идентификация с которым, составляет содержание структуры Идеал-Я. Фрейд полагал, что фигурой такой персонификации может быть только фигура отца, но исследования опыта пациентов показывают, что архаичный Идеал-Я может быть персонифицирован и в фигуре матери. Сам Фрейд уточняет в связи с этим: «Осторожнее было бы сказать с «родителями», ибо до чёткого понимания половых различий, отсутствия пениса, отец и мать не расцениваются по-разному» [1, С. 274].

Таким образом, Фрейд в своих идеях о филогенетическом наследии, формы которого «воскрешаются» в индивидуальной психике, указал на значимость тех психических содержаний, которые хранятся по ту сторону личной истории — до рождения индивида и передаются его предкам после смерти.

Арландо Расковски, продолжая эту мысль Фрейда, сформулировал модель фетальной психики, согласно которой фетальное-Я развивается во взаимодействии с филогенетическими объектами [2]. Эмпирическими данными для аргументации этой модели стали фантазии, сновидения и галлюцинации, полученные в очень регрессивном опыте пациентов, что роднит эти исследования с исследованиями пренатальных матриц Станислава Грофа, тем более, что и осуществлялись они примерно в одно и то же время и в схожем социо-культурном контексте.

Расковски предполагает, что фетальные протофантазии имеют характер двумерных образов, лишённых пространственно-временного измерения. Эти образы будут подвергнуты первичному подавлению в акте рождения и составят наиболее архаичное содержание Оно. В фетальной психике разделения на структуры, Оно и Я, пока ещё не существует, как нет разделения на Я и объект: фетальное-Я и объект существуют одномоментно, они идентичны друг другу, их взаимодействие осуществляется посредством прямых, до-объектных идентификаций. Разделение на Я и Оно, Я и объект появится только после рождения, первичного подавления двумерных протофантазий и организации связи с трёхмерными объектами внешнего мира. По мнению Расковски, подавление осуществляется как реакция на интенсивную тревогу, вызванную травмой рождения. Это первичное подавление является препятствием для осознания содержаний фетальной психики, а травмирующий опыт рождения будет актуализироваться в постнатальной жизни как паттерн непосредственно перед ситуациями угрозы в форме переживания жуткого или дурных предчувствий.

Модель Расковски предполагает первичное структурирование психики после рождения и подавление фетального опыта в наиболее архаичные слои Оно. Эти архаичные протофантазии недоступны для осознания и воспоминаний, поскольку не имеют характерных для постнатальной жизни психических репрезентаций. Однако фетальные протофантазии могут актуализироваться и таким способом — через объекты и ситуации внешнего мира — получить репрезентацию и доступ к сознанию. Расковски также отмечает, что процесс рождения сопряжён с загрузкой психики плода влечениями смерти, а установление связей с внешними объектами призвано мобилизировать влечение жизни и нейтрализовать влечения смерти. Дальнейшее развитие постнатальной психики осуществляется посредством проекции и интроекции как форм связи с внешними объектами, паттерны взаимодействия с которыми инкорпорируются в постнатальную психику и организуют психические элементы в структуры.

О том что рождение является самым первым и сильнейшим травмирующим переживанием писал Отто Ранк, построивший свою модель фетальной психики на основе представлений о райских и беззаботных условиях утробной жизни, к которой индивид навязчиво стремится вернуться [3]. Ллойд Демоз, анализируя многочисленные акушерские данные, делает вывод о том, что «психическая жизнь плода на самом деле начинается с активных взаимоотношений с одним жизненно важным объектом: плацентой. Все существование плода зависит от плаценты, питающей и постоянно очищающей его кровь, а на любое ослабление функции плаценты плод реагирует явным гневом, что проявляется в порывистых движениях и учащённом сердцебиении. Можно наблюдать, как плод снова и снова на протяжении ранних этапов фетальной жизни проходит через циклы спокойной активности, мучительной гипоксии, периода метания, а затем возврата к спокойному состоянию, когда плацента вновь начинает накачивать ярко-красную обогащённую кислородом кровь… питающая плацента становится постепенно самым первым объектом фетальной психической жизни, а регулярные перерывы в этих жизненно важных взаимоотношениях вызывают у плода самые первые ощущения тревоги» [4, С. 340-341].

Модель Демоза описывает развитие фетального-Я в объектном взаимодействии с образами Питающей и Ядовитой Плаценты прототипами постнатальных образов «хорошей» и «плохой» груди в теории Мелани Кляйн. Взаимодействие с Питающей Плацентой, поставляющей обогащённую кислородом кровь и нейтрализующей отходы жизнедеятельности плода, является прототипом будущих функций холдинга и контейнирования, которые осуществляет мать во время ухода за младенцем, а взаимодействие с Ядовитой Плацентой составляет прототипическое содержание всех постнатальных кастрационных тревог. Можно добавить, что внутриутробная ситуация также является предшественником описанной Кляйн параноидно-шизоидной позиции, когда плод преследуется образом убийственной Ядовитой Плаценты без возможности установить связь с «достаточно хорошим» объектом, поскольку плацента объективно с каждым днём справляется со своей функцией всё хуже и хуже, и плод постепенно оказывается во всё более невыносимых условиях, кульминацией и разрядкой которых становится акт рождения и выход из матки.

В модели Демоза фетальное-Я развивается из сенсомоторной активности плода и во взаимодействии с плацентой как первым инвестирующим и фрустрирующим объектом, обеспечивающим загрузку фетальной психики протофантазиями либидинального (Питающая Плацента) и кастрационного (Ядовитая Плацента) содержания, являющимися источниками постнатальной экономики психического аппарата. В модели Демоза, в отличие от модели Расковски, фетальное-Я уже обладает некоторой структурой, поскольку есть взаимодействие с реальным трёхмерным объектом, есть различение «хорошего» и «плохого», есть тревога наконец.

По мере роста плода и дегенеративных процессов в плаценте внутриутробная ситуация становится всё более напряжённой. В последний месяц беременности плод существует в условиях чрезвычайной тесноты, отравления отходами собственной жизнедеятельности и гипоксии, против которых младенец протестует толчками и брыканием. Как пишет Демоз, «если бы матка была заполнена не водой, а воздухом, можно было бы слышать, как плод значительную часть времени кричит в матке» [4, С. 337]. Рождение и выход из матки, несмотря на чрезвычайный стресс и ещё большее удушение в процессе, в действительности является освобождением и прототипом вообще всех последующих кризисов перемен. Ребёнок получает первую автономию в виде способности к дыханию, которое теперь не зависит от объекта. Можно предположить, что именно дыхание выполняет функцию первого постнатального «хорошего» объекта и закладывает ядро безобъектного нарциссизма, нехватка которого в дальнейшей жизни будет репрезентироваться болезнями дыхательной системы и ощущениями нехватки воздуха.

Общим в моделях Расковски и Демоза является указание на первичность влечений смерти: сразу после появления на свет младенец оказывается переполнен составляющими влечение смерти репрезентациями тревог (гипоксия, давление на голову и тело, первый обжигающий контакт с кислородом) и нуждается в нейтрализующих либидинальных инвестициях (дыхание, убаюкивание, тепло, питание). В лице матери младенец имеет шанс обнаружить более устойчивый и постоянный «хороший» объект нежели в плаценте. Пренатальные циклы взаимодействия с образами Питающей и Ядовитой Плаценты ещё будут продолжаться для младенца некоторое время как взаимодействие с образами «хорошей» и «плохой» груди, пока ребёнок не обретёт некоторую автономию и зрелость психических структур, в первую очередь индивидуальное Я личной истории.

С точки зрения эмпирической аргументированности модель Демоза кажется более убедительной, тогда как модель Расковски лучше отражает характер и механизм коммуникации раннего, ещё плохо структурированного Я с архаичными содержаниями Оно — механизм прямой идентификации, захвата Я содержаниями Оно, когда Я с его доступом к телесности и подвижности становится формой актуализации содержащихся в Оно протофантазий, в том числе фантазии о всемогущем бессмертном существе, не затронутом комплексом кастрации — Идеале. Фрейд дал этому существу репрезентацию в психоаналитическом мифе о первобытном, архаичном отце или праотце, отце-до-личной истории, чей образ может быть спроецирован на реального отца личной истории, а может так и остаться бессознательным фантазмом, возвращающимся из Оно и захватывающим Я как форму своей актуализации.

Динамика этого захвата отражена в историях о демонах, вампирах и двойниках — ни живых и ни мёртвых жителях Зазеркалья или потустороннего мира, обладающих магическими способностями и выполняющих двойственную роль одновременно и волшебного помощника, и предвестника роковой гибели [5, 6].

Развивая идеи Расковски о пренатальной передаче филогенетических объектов, Фидиас Сесио приходит к выводу, что хранилищем этих объектов — образов мёртвых предков — является структура Идеал-Я. Именно поэтому архетипической репрезентацией Идеала, по мнению Сесио, является Мертвец. «Питающие» идентификации с «живыми» — родителями личной истории, сиблингами и другими либидинальными объектами — позволяют нейтрализовать смертоносные содержания архаичного Идеал-Я [7, 8]. Если же этого не происходит, например из-за нарциссических патологий родителей, то патологии Идеал-Я проявляются в динамике тяжёлых психических и соматических расстройств, в том числе в онкологических заболеваниях [9]. В этом также прослеживается преемственность мысли Фрейда, первым предложившим аналогию между динамикой развития раковой опухоли и безграничным нарциссизмом Идеал-Я, когда влечение к жизни одной структуры осуществляется за счёт смерти другой структуры.

Уже Ранк замечал, что, помимо мифов о героях, идентификации Я с идеалом наблюдается в структуре паранойи, перверсий, маниакальных расстройств и социопатий [10]. Полагаю, исследование клинических случаев данных расстройств с акцентом на изучение структуры Идеал-Я может дать множество полезных открытий. По моим наблюдениям, кратковременные или достаточно длительные актуализации Идеал-Я наблюдаются при занятиях экстремальными видами спорта, в сферах с высокими финансовыми рисками, а также при аддикциях. Актуализация Идеал-Я сопровождается подъёмом энергии, чувством эйфории, условности любых ограничений и запретов, представлениями о собственной неуязвимости, безупречности, непогрешимости, избранности, грандиозности. Актуальное-Я и собственное тело в такие моменты воспринимаются либо как инструмент, либо как ограничения, которые можно и нужно преодолеть на пути к своей высшей цели, своему высшему Я, идеалу, что может провоцировать возникновение столь же интенсивных защитных мер со стороны Я. Хайнц Когут считал, что различные страхи и фобии являются защитным образованием Я от актуализации архаичных фантазий о собственном всемогуществе и грандиозности, преодолевающих законы социальной и физической реальности [11]. Так, Когут считает, что иррациональный страх высоты может быть обусловлен мобилизацией грандиозной веры в способность летать: фантазия о собственной грандиозности побуждает Я совершить прыжок в пустоту, чтобы парить или плыть в пространстве, однако реальность Я реагирует тревогой на активность тех секторов собственной сферы, которые склонны повиноваться угрожающему жизни требованию. Вероятно, что и в динамике панических атак тревога актуализации Идеал-Я играет значимую роль.

Большинство жизненных процессов современного человека находится не просто в тесной связи, а в сильной зависимости от технологий — смартфонов и компьютеров, интернета и социальных сетей, гаджетов и приложений. Человек становится одновременно и всё более беспомощным сам по себе, и всё более могущественным, поскольку, по выражению Стива Джобса, весь мир оказывается на кончиках его пальцев. Из жизненного опыта постепенно устраняется измерение утраты, тогда как утрата является необходимым условием интимности: уникальный момент, который длится только здесь и сейчас и больше не повторится, его невозможно будет ни воспроизвести, ни поставить на паузу, он будет утрачен во внешней реальности, но сохранён в реальности психической как ментальный объект. Сегодня интимность приносится в жертву публичности, деланию контента. Современный субъект отказывается терять, признавать что он чего-то не может сейчас и не сможет никогда.

Действительно ли невозможное стало возможным, или это только омнипотентные протофантазии фетального-Я, погружённого в созерцание двумерных объектов на мерцающем экране? Пока фетальное-Я получает питание от виртуальной плаценты и эвакуирует в неё свои тревоги, оно представляет собой чистую потенцию, идеал. Однако выход из этого состояния идеализированных фантазий и встреча с актуальной трёхмерной реальностью сопровождается загрузкой репрезентаций тревог, связанных с собственными ограничениями, а также неизбежностью бесповоротных выборов и необратимых утрат. Джудит Батлер, исследуя формирующую психику роль утраты, подчёркивает, что уже рождаясь девочкой или мальчиком, мы утрачиваем возможность быть другого пола [12]. Это не наш выбор, но наша утрата, и мы можем наблюдать у современного субъекта отказ принимать эту утрату. Фантазия о всемогущем гермафродитом Идеале — архаичном существе до принятия комплекса кастрации — получает свою актуализацию.

Если пациенты Фрейда страдали от избытка и жёсткости запретов Сверх-Я, то современные пациенты всё чаще демонстрируют дефицит структуры Сверх-Я и избыток примитивных идеалистических требований. Содержание нарциссических депрессий, для которых характерны ощущение безжизненности, пустоты, омертвелости, бессмысленности и бесцельности существования, неспособности получать удовольствие от жизни и желать чего-либо лучше объясняется не атаками Сверх-Я, а несформированностью зрелой, жизнеспособной системы идеалов и ценностей. Некоторые формы тревожных расстройств, таких как социофобия и избегающее расстройство, имеют отношение к особенностям экономики между структурой Я и конгломератом Идеал-Я и Сверх-Я. Страдающий социофобией и отказывающийся от связей с трёхмерными объектами субъект регрессирует к ситуации фетального-Я, представляющего собой чистую потенцию, идеал. В отсутствии контактов с внешним миром человек может фантазировать о всех тех грандиозных успехах и признании, которое он получит после выхода на актуальную сцену. Каждый реальный контакт с миром сопряжён с утратой части или всей совокупности этих фантазий. Хрупкая и неустойчивая связь Я с грандиозным идеалом рвётся при малейшей фрустрации или даже угрозе фрустрации, и Я оказывается во власти разрушительной тревоги, что вынуждает социофоба в попытках восстановить равновесие ещё больше фантазировать и отворачиваться от реальности.

Для развития современной психоаналитической теории и практики совершенно необходимы дальнейшие исследования условий формирования и развития психической структуры Идеал-Я, преемственности Идеал-Я и фетальной психики, связей Идеал-Я с другими психическими структурами, а также изучение роли Идеал-Я в различных психопатологиях. Актуальность перечисленных теоретических проблем обусловлена в том числе особенностями социо-культурного контекста, формирующего современную психоаналитическую практику.

Библиографическая ссылка на статью

Толкачева О.Н. Модели фетальной психики и их значение для современного психоанализа.//V Фрейдовские чтения: психология и психоанализ субъекта нашего времени. Сборник научных трудов по материалам международной научно-практической конференции, проведенной в АНОВО «Восточно-Европейский Институт психоанализа» 03.04.2021 г. / Под ред. проф. М. М. Решетникова. — Санкт-Петербург: ВЕИП, 2021. С. 47-57.

Библиографический список:

  1. Фрейд З. Я и Оно / Собрание сочинений в 26 томах. Т. 13. Статьи по метапсихологии. Т. 14. Статьи по метапсихологии 2 / Пер. с нем. Андрея Боковика. – СПб.: Восточно-Европейский Институт Психоанализа, 2020. С. 255-300.

  2. Darré S.A. Sesenta Años Del Psiquismo Fetal. La Infancia Como Portal. Humanidades: Revista de la Universidad de Montevideo, № 4, Diciembre 2018, pp. 133-151 doi: https://doi.org/10.25185/4.5

  3. Ранк О. Травма рождения и её значение для психоанализа/Пер. с нем. – М.: «Когито-Центр», 2009. – 239 с.

  4. Демоз Л. Психоистория Ростов-на-Дону: «Феникс», 2000. – 512 с.

  5. Ранк О. Двойник/Под ред. Е.Д. Зельдиной, В.А. Мазина. – СПб.: Скифия-принт, 2017. – 196 с.

  6. Фрейд З. Жуткое / Художник и фантазирование (сборник работ). Фрейд З. – М.: Республика, 1995. С. 265-281.

  7. Cesio F. El muerte. Yo ideal y letargo. La Peste de Tebas №33, 2005, р. 3-10.

  8. Cesio F. Tragedia y muerte de Edipo. Pulsión de muerte, letargo y reacción terapéutica negativa. Revista de Psicoanálisis. 1986, XLIV.

  9. Loschi, Alberto; Vidal, Alicia; Lamuedra, Inés; Sánchez, Verónica. Cáncer y Yo Ideal.La peste de Tebas; 20(64): 25-29, 2016.

  10. Ранк О. Миф о рождении героя. – М.: Академический проект, 2020. – 238 с.

  11. Когут Х. Восстановление самости/Пер. с англ. 2-е издание. – М.: Когито-Центр, 2017. – 316 с.

  12. Батлер, Джудит. Психика власти : теории субъекции / Д. Батлер ; пер. с англ. З. Баблоян ; авт. предисл. С. Жеребкин. — Харьков : ХЦГИ ; Санкт-Петербург : Алетейя, 2002. – 159 с.

Об авторе tolkoksana

Психолог-консультант психоаналитического направления
Запись опубликована в рубрике Библиотека психолога, Исследования, Теория психоанализа. Добавьте в закладки постоянную ссылку.