Психопатология обыденной жизни: пищевые привычки и расстройства

Психоаналитический метод, как тонкий и эффективный инструмент, предназначен, в первую очередь, для работы в клинике. Но зарождался он и до сих пор часто используется и для повседневных наблюдений. Например, пищевые привычки — что можно сказать о них, если посмотреть через психоаналитическую оптику?

Ешь, смотри, слушай

Еда  перед телевизором или компьютером — это сцена, реконструирующая  сцену кормления младенца грудью. Вообще любой акт поглощения пищи представляет собой момент психологической регрессии, именно поэтому среди психосоматических и тревожных расстройств больше всего распространены нарушения пищевого поведения, болезни желудочно-кишечного тракта и различные оральные тревоги (страх отравиться, заразиться, поперхнуться, задохнуться, страх рвоты, страх публично принимать пищу и т.д.). Истоки всех этих страхов отсылают к оральному периоду кормления младенца, в момент которого мать не только и не столько удовлетворяет физиологическую потребность ребёнка в питании, сколько формирует психическую капсулу, оболочку, которая в дальнейшем будет служить ребёнку защитой от раздражителей — как внутренних, так и раздражителей внешнего мира. Как это происходит?

Наполняя младенца молоком, мать устраняет его  напряжение, оставляя в психике след защищающего от внутренней плохости и наполняющего чем-то хорошим объекта. Прижимая младенца к своему телу, мать создаёт фантазию  об оболочке  — уютном, тёплом и надёжном убежище, в котором можно укрыться от опасностей. Разговаривая с младенцем во время кормления, напевая ему песенки, мать создаёт сонорную купель, предшествующую и наводящую мостик между телесной оболочкой к символической оболочке, состоящей из звуков и слов, такой же надёжной, как и телесно-материнское убежище. Наконец, любящий и внимательный взгляд матери фиксирует на себе взгляд ребёнка, создавая первичную интерсубъектную среду, на место которой в дальнейшем придёт общение двух субъектов, что достаточно ощутимо отличается от нарциссического взаимодействия людей-функций (человек-грудь, человек-фаллос, человек-какашка).

Еда перед компьютером или телевизором погружает в  регрессивный опыт кормления: устранение напряжения и расслабление, насыщение, фиксация взгляда и слуха на внешнем объекте. Этот опыт также создаёт защитную оболочку, поэтому насыщающийся перед телевизором или компьютером  может стать рассеянным и отрешённым от внешнего мира. Он погружён в регрессивный опыт, в котором он восстанавливает свой нарциссизм, исчерпанный или пораненный вызовами дня. Специфика этого опыта заключается в отсутствии интерсубъектного измерения,  есть только функции — дающий и абсолютно подконтрольный, так как его можно включить и выключить (в отличие от другого человека, обладающей свободой воли) объект. Абсолютный нарциссизм, не знающий меры. Именно поэтому, кстати, привычка есть за телевизором и компьютером часто приводит к перееданию — человек просто не чувствует насыщения и ест как не в себя. Это отчасти обусловлено и качеством нарциссического кормления — это всегда фастфуд, тяжёлый для переваривания и пустой с точки зрения полезности. Сколько бы ты ни съел, этого всегда недостаточно.

Особенности национального питания

Я давно заметила, что национальной особенностью русских матерей является идеализация и фиксация на образе кормилицы. Быть хорошей матерью — значит кормить. Кормить — значит быть хорошей матерью. Этот идеал глубоко проник не только в повседневные практики приготовления пищи по принципу «чем мельче, тем лучше», имитирующий питание не способного к пережёвыванию (зубы — это опасное агрессивное влечение кусать), а лишь к глотанию (способ коммуникации грудного младенца, доверчиво заглатывающего всё, что даёт объект, без пробы «на зуб», то есть без сомнений и критики), но и даже в практики кликбейта кулинарных видеоканалов: больше всего просмотров набирают ролики рецептов с заголовками вроде «Сколько не приготовлю всё мало!» и «Улетает со стола за секунду».

Интернетное море бессознательного указывает на то удовольствие от своей роли кормилицы, которое получает мать, когда её прожорливые дети (а мужчины здесь воспринимаются в одном ряду с детьми) готовы с невероятной скоростью поглощать то, что производит и исторгает из себя мать. Другой популярный кликбейт связан с дешевизной ингредиентов и простотой в приготовлении, чтобы было «просто, дёшево и много».  В итоге мы получаем характерную примету национального питания: кормилица без устали кидает в бездонные и ненасытные пропасти своих детей нечто, что по своему качеству иначе как дерьмом и не назовёшь. Без устали кормит, но кормит «плохим», фекальным объектом, который не насыщает, но лишь усиливает голод — неудовлетворённое желание, превращающееся в требование «хорошего» — питательного и приносящего успокоение объекта. Отзываясь на этот голодный крик, кормилица, получая тревожное наслаждение от единственной доступной ей хорошей роли, закидывает в орущую, ненасытную пасть очередную порцию «дешёвого, простого и сытного», которая  «улетает за секунду», оставляя кормилице временное удовольствие от осознания, что она хорошая, она кормит.

Матери, переполненные виной, и их прожорливые дети

Чувство вины отравляет любой дар, превращая его в фекальный по своему качеству и токсичный по своему воздействию объект.  Переполненная чувством собственной плохости мать предлагает ребёнку отравленное яблоко в знак своей любви, не выдерживающей близости таких неотъемлемых человеческих качеств как ненависть, ревность и зависть, которые мать не может принять в себе без затопления чувством вины. Она кормит, кормит и кормит, непрерывно принося себя в жертву, чтобы избавиться от преследующей её вины. Но эта пища не насыщает, а напротив, формирует чёрную дыру нехватки, засасывающую в свою беспросветную и ненасытную глушь всё, что попадает в её орбиту.

Парадоксом этой чёрной дыры является то, что при отчаянном желании получить хороший объект, нет возможности таковой объект усвоить. Когда на орбите чёрной дыры появляется хороший объект, он вызывает невыносимое переживание собственной плохости. И тогда хороший объект отталкивается. Если же он всё-таки заглатывается, то при пересечении границы внешнего и внутреннего он превращается в отравленный гнилой плод.  Ибо чёрная дыра с малолетства приучена питаться только отходами материнской плохости и вины. Такова, например, психодинамика ожирения, когда продукты — хорошие объекты — превращаются в накопления жира — плохого объекта. Такова же  динамика мазохизма, первично формируемого для переработки психических отходов матери в пригодные для питания объекты за неимением другой пищи, но в дальнейшем мазохистическая экономика превращается в гигантскую опухоль, отравляющую жизнь всему организму.

Нет ничего опаснее для переполненных виной матерей, чем Эдипова стадия психосексуального развития, на которой формируется генитальная организация ребёнка, включающая в себя аспекты соперничества — матереубийственные и отцеубийственные фантазии и влечения. Активность этих влечений в ребёнке неизбежно провоцирует возникновение соответствующих влечений в матери, что сопряжено с переживанием сильного чувства вины. Если мать не способна выносить чувство вины, она будет бессознательно тормозить психосексуальное развитие ребёнка, что приведёт к чрезмерной сексуализации анальной и оральной стадий развития.

Что бы такого съесть?

Для матери фиксация на функции кормилицы может означать безопасное и надёжное представление о себе как о «хорошем» объекте. Такая мать чувствует себя «хорошей» только пока кормит и заботится о теле ребёнка. Каждый раз сталкиваясь с субъективностью ребёнка, с его отдельностью и непредсказуемостью, с его желаниями и деструктивностью, мать испытывает гнев и разочарование, с которым не может справиться. Как уже отмечалось, для ребёнка, чьи влечения продолжают развитие, фиксация на ранних аспектах связи приводит к чрезмерной сексуализации этих аспектов.

Одна моя пациентка, пришедшая в терапию с проблемой лишнего веса, рассказывала, что она подходит по ночам к холодильнику как к любовнику и долго стоит перед ним полуобнажённая, в предвкушении и ожидании неизвестного и непонятного ей наслаждения. Она не знает, что из еды принесёт ей желаемое удовольствие. Она даже не знает, что в действительности желает вовсе не еду. Она проводит жизнь в непонятном ей томлении, но всё, о чём она думает, это «Что бы такое съесть?». После работы она отправляется в супермаркет или ресторан быстрого питания, чтобы купить себе «что-нибудь вкусненькое», «побаловать себя». При этом она не очень любит готовить, намного больше ей нравится получать удовольствие от поглощения уже приготовленной кем-то вкусной еды. Самым грандиозным событием в её жизни был отдых в Турции по системе «всё включено»: несколько недель она в подробностях описывала мне содержание шведских столов, и эти описания по своим чувственным интонациям были похожи на описания сексуальных оргий.

Отношения этой пациентки с мужчинами всегда приводили к разочарованиям. У неё были проблемы с получением оргазма, она не получала удовольствия от мастурбации. Но она считала, что во всём виноваты мужчины, которые оказывались не в состоянии доставить ей наслаждение в достаточном для неё количестве. Все мужчины, с которыми она встречалась, рано или поздно начинали испытывать проблемы с потенцией, и она возвращалась к ночным посещениям холодильника. При этом сама пациентка не замечала, как в отношениях с мужчинами она идентифицируется с образом «хорошей» кормящей матери, из-за чего генитальная связь с объектом сексуального влечения трансформируется в догенитальную связь с «хорошей» грудью. Желая быть для своих партнёров желанной, она играла роль «хорошей» матери, такой же как её собственная мать: называла их уменьшительно-ласкательными именами (Витюша, Андрюша, Кирюша), интересовалась «покушал» ли он и вкусно ли ему было, утешала и успокаивала (чаще всего чем-то вкусненьким), когда они злились, и стремилась во всём им угождать. Мужчины обнаруживали «хорошую» грудь и их отношение к ней регрессировало с генитальной на оральную стадию привязанности.

Когда в процессе терапии у пациентки развился эдипальный перенос, включавший переживания зависти, ревности и враждебности к аналитику, её стали преследовать фантазии катастрофического содержания о том, что с аналитиком может случиться нечто ужасное. Далее за этими фантазиями обнаружились её представления о том, что её сексуальность и агрессивность способны разрушить её «хорошую» кормящую мать. Эти фантазии репрезентировались различными психосоматическими реакциями: болью в желудке, резями в паху, тошнотой, утратой аппетита. Поскольку её тело было репрезентацией её матери, полной молока хорошей груди, то усиление эдипальных аспектов сексуальности репрезентировалось атаками на тело.

Быть полной для пациентки означало идентификацию с «хорошей» кормящей матерью, быть полной – значит быть сытой, удовлетворённой и находиться в безопасности (без секса и агрессии). Избавление от полноты и овладение зрелой сексуальностью означало утрату этой идентификации, утрату «хорошей» груди как либидинального объекта и встречу с «плохим», хрупким объектом, не способным «переварить» деструктивные чувства ревности и зависти. Пациентке было трудно выдерживать как свою собственную, так и чужую агрессивность, например, агрессивность партнёров, которых она бессознательно старалась инфантилизировать, чтобы нейтрализовать агрессивные аспекты сексуальности.

Булимия и анорексия

Возлагаемые на материнский объект ожидания при булимии связаны преимущественно с противовозбуждающей функцией: булимик ожидает от еды не насыщения и даже не удовольствия, а успокоения, как ребёнок берёт грудь не только и не столько чтобы утолить голод, сколько ради успокоения и эвакуации в объект своей тревоги. Пациентка с симптомами булимии описывала своё напряжённо амбивалентное отношение к страдающей алкоголизмом матери, которая в периоды трезвости была ласковой и либидинально инвестирующей, а во время запоев становилась агрессивно и сексуально возбуждённой (и возбуждающей). Симптомы булимии через отношения с едой репрезентировали отношения с матерью – заглатывание «хорошего» материнского объекта в надежде на успокоение и попытку исторгнуть из себя «плохой» объект, который вместо ожидаемого успокоения приводит к усилению напряжения и ощущению отравленности.

Идеал булимика формируется вокруг дуальных представлений о 1) питающем и успокаивающем объекте, который можно «проглотить» без чувств тревоги и вины, 2) «наполненного», спокойного и безмятежного Я. В своих отношениях с матерью пациентка стремилась быть таким идеальным объектом, поскольку мать бессознательно поощряла её попытки успокоить, контейнировать тревогу матери и наполнить мать «хорошим» объектом — послушной ласковой дочерью. Отхождение от этого идеала и проявление своей индивидуальности ассоциировалось у пациентки с опасностью отравить мать и быть отравленной в ответ.

В отличии от булимии, в психодинамике образования которой мать периодически всё же справлялась с противовозбуждающей функцией, формируя тем самым способность к идеализации объекта, в ранней динамике анорексии мать не только никогда не могла успокоить ребёнка, но и систематически использовала ребёнка, особенно функцию кормления, в целях самоуспокоения. Такие матери идеализируют свой образ кормилицы, позволяющий им защититься от неосознаваемой враждебности к ребёнку. Когда ребёнок тревожен, беспокоен, капризен, непоседлив, активен и любознателен, когда он проявляет другие формы активности, причиняющие беспокойство матери и актуализирующие её бессознательную враждебность, мать прибегает к кормлению как способу успокоить ребёнка, «заткнуть рот», отвлечь или ограничить активность. Бессознательно мать формирует Идеал-Я мёртвого ребёнка – спящего, пассивного, без влечений, без агрессии, без желаний. При этом сама мать чувствует себя «хорошей», доброй, кормящей, заботливой матерью.

Для ребёнка хроническая инкорпорация «плохого» объекта под видом «хорошего» приводит к неспособности идеализировать объект, ожидать от него чего-то действительно хорошего. Идеал анорексика формируется вокруг представлений об отсутствии нехватки. Анорексик пытается утвердить и воплотить в жизнь безобъектный Я-Идеал пребывающего в утробе плода, недоступного для актуальной матери, а получающего питание от идеального объекта — плаценты (аналог питания праной в йоге). Несмотря на то, что это выглядит как отказ от питания, от жизни, в действительности это попытка предложить альтернативу идеалу мёртвого ребёнка и психически выжить. Если эта попытка не увенчивается успехом, то идентификация с идеальным мёртвым ребёнком актуализируется как смерть от истощения, после которой мать разыгрывает образ кормящей матери в качестве скорбящей матери: она больше не «плохая» мать, не справляющаяся с собственной враждебностью и враждебностью отказывающегося от питания ребёнка, она «хорошая» скорбящая мать, регулярно посещающая могилу своего ребёнка с игрушками, цветами, конфетами и печеньями. Так она продолжает «кормить» своего ребёнка, который физически мёртв, но его образ, его идеал жив – бессмертный плод фантазии матери.

Об авторе tolkoksana

Психолог-консультант психоаналитического направления
Запись опубликована в рубрике Психопатология обыденной жизни, Психосоматика, Размышления. Добавьте в закладки постоянную ссылку.