Личность аналитика: актуальный перенос, суггестия и страсть в анализе

Что отличает и характеризует психоанализ, практикуемый в этой части света (1, 2), так это сосредоточение внимания на персоне аналитика для лучшего понимания происходящего на аналитическом сеансе. Обширные, подробные и тщательные исследования контрпереноса можно найти у многих выдающихся психоаналитиков, пионеров в нашей области. Достаточно вспомнить работы Генриха Ракера на эту тему (3).

Понимание значимости контрпереноса – необходимости его наблюдать, включаться в него, настраиваться на него – только усиливается, когда анализ собирается вокруг контрпереноса. Таким образом, анализ пациента неразрывно наслаивается на тот анализ, который осуществляет аналитик в отношении собственного контрпереноса. Это нечто большее, чем принятое представление о непрерывном самоанализе аналитика, поскольку проявляется в присутствии пациента, с необходимостью вмешиваясь в анализ, и эти вмешательства, даже если они не преследуют такой цели, аналитик должен воспринимать как своего рода интерпретации, которые подтверждают, модифицируют и ректифицируют его самоанализ, по этой причине перестающий быть самоанализом в чистом виде.

Принимая во внимание сказанное, можно утверждать, что проделываемая пациентом и аналитиком совместная работа в отношении бессознательного, затрагивает не только пациента или аналитика, но происходит между ними и включает их обоих. На сессии не существует двух бессознательных. Функция аналитика заключается в том, чтобы осуществлять свою работу, фокусируясь на этом измерении, в том числе оберегая его от возникающих как со стороны пациента, так и со стороны аналитика сопротивлений. Такого рода концентрация аналитической функции соответствующим образом сортирует репрезентированные на сессии содержания.

Аналитик может быть захвачен ситуациями личного характера, никак не связанными с пациентом – смертью близкого человека, разводом, влюблённостью и т.д. Однако одни и те же превратности жизни могут ощущаться совершенно по-разному и с разной интенсивностью – от едва заметного волнения до очень сильной тревоги – в работе с разными пациентами и даже варьироваться в разные моменты одной сессии с одним и тем же пациентом. Эти заметные изменения зависят от роли конкретной личной ситуации, выступающей в качестве «дневных остатков» в отношении бессознательного материала, разворачивающегося на сессии. Рассмотрение личных событий как дневных остатков предполагает признание за этими событиями статуса депозитора переноса бессознательных содержаний, актуализированных в рамках сессии. Сделав это предварительное разъяснение, обратимся к тому, как персона аналитика участвует в динамике переноса.

Фрейд различает два уровня переноса: интрапсихический, соответствующий переносу катексисов бессознательных содержаний на слова, и собственно перенос на личность аналитика. Между этими уровнями поддерживается непрерывная связь. Перенос на личность аналитика произрастает из ядра, которое Сесио разграничил с понятием актуального переноса. Для актуального переноса характерны конкретность, безотлагательность, недостаток слов, из-за чего он существует вне пространства и времени (пространство и время как таковые организуются в словах). Актуальный перенос случается вне времени встречи, это всегда момент безотлагательности и несвоевременности, потому что каждый раз происходит не во времени –это актуальное, действующее и производящее. Такой актуальный перенос подводит к общему бессознательному измерению пациента и аналитика; как по волшебству этот момент сгущается, вне пространства и времени, в совместную, объединяющую их память. Эта «вневременная память» будет тем, что развернётся во времени и в словах, сплетая и структурируя историю и судьбу лечения. Это деятельностный акт, поскольку манифестируется в аффектах и переживаниях, вовлекающих тела и психику обоих протагонистов, аффектах, которые, по словам Фрейда, являются формой памяти. Это актуальное, на фоне которого разворачивается лечение (Сесио).

В этом поле мощных аффектов актуализируются одновременно переживания и пациента и аналитика. Эти силы выражаются через сому, действия и слова. Рамка анализа и аналитик будут способствовать выражению этих переживаний посредством слов, проясняющих содержание происходящего и тем самым ограничивающих поле действий и/или способствующих «облегчению» соматических манифестаций.

Когда подобный отвод в слова по каким-то причинам не достигается, то может случиться так, что отвод через действие, разыгрывание бессознательных движений, положит конец процессу, который инициируется, но не двигается с первых встреч. Когда аналитик, напротив, может облечь в слова аффективную и событийную загрузку, размещённую между ним и пациентом, это вызывает в пациенте первичное переживание любви, произрастающее из того, что аффективное возбуждение становится связанным со словами, что является актуализированной и прогрессивной версией «удовлетворяющего опыта». Эта инаугурационная связь любви манифестируется в убеждении пациента, что аналитик «знает» об их общей памяти. Пока такая связь любви поддерживается, «зная» аналитика, пациент будет предлагать свои слова в качестве дара.

Эта любовь питается от либидо, которое, будучи прикреплено к Эдипу, вкладывается в симптомы. Эти симптомы могут исчезнуть и фрустрированная эдипальная любовь может найти возможность для конкретизации. В эти моменты, когда пациент пребывает в состоянии надежды и «видит» в персоне аналитика того, кто ответит на его любовь, преобладает суггестивный аспект переноса, которому свойственен воображаемый, иллюзорный характер, сопоставимый с исполнением желания. Этот образ затмевает собой другое измерение анализа, которое появится в определённый момент.

В то же время аналитик в этот момент «играет» со своим «знанием», зная, что он не только тот, кто ведёт игру, но и тот, на кого направлена любовь пациента. Происходят изменения, модифицируются симптомы. Этому способствует суггестия, порождающая «обещание» любви.

Что касается аналитика, то в этой стадии анализа важно присваивает он этот образ или нет. Присвоение означает его участие, так же как и участие пациента, в этой воображаемой сцене, на переднем плане которой размещено нарциссическое Я аналитика. В этом случае лечение может напоминать бенгальский огонь за ослепительно ярким моментом следует шумное угасание. Другой — это структура, возникающая когда аналитик смог отставить в сторону и заключить в скобки своё нарциссическое Я. Это способствует наступлению момента, когда воображаемая сцена распадается, «обещание» любви терпит крах, и аналитик оказывается в наилучшей позиции, чтобы инициировать и выдержать этот процесс. Это тот момент в анализе, когда появляются «демоны Аверна» (5). Это наиболее важные и турбулентные моменты переноса. Как говорил Фрейд, пациент перестаёт верить в своего аналитика, «знание», которое так интересовало его, теряет свою значимость. Место всего этого занимает пафос, страсти: тревога, ненависть, страстная любовь. Перенос перестаёт быть «как если бы», чтобы стать «если» (6). Возникающая эмоциональная турбулентность переходит в нечто, что разыгрывается между участниками, в равной степени вовлекая обоих протагонистов.

Если в предшествующей фазе важнейшим аспектом контрпереноса была способность аналитика отстраниться от нарциссического образа своего Я, то в такие моменты значимость анализа контрпереноса удваивается, потому что аналитик должен связывать пробуждающиеся в анализе сильные и турбулентные аффекты. В игру вступают переживания ненависти, тревоги, вины, страсти и «знание» уже не имеет значения; аналитик действует в актуальном «здесь и сейчас» благодаря своему умению облекать и связывать в слова окутывающие обоих — пациента и аналитика — турбулентные эмоции, репрезентирующие «воспоминания» о комплексе кастрации, и потенциал аналитика уже не измеряется его знаниями, но его способностью быть вовлечённым. От распознавания, интеграции и связывания этих аффектов, от возможности реконструировать в слове разыгравшийся немой, страстный и трагический акт, будет зависеть продолжение лечения.

В таких ситуациях аналитик всегда вовлечён, но он не всегда регистрирует свою вовлечённость. Именно поэтому мы и говорим о важности способности аналитика быть вовлечённым, что означает распознавание себя в качестве объекта и анализ воздействия этой аффектации на себя. Это, в свою очередь, помогает облечь в слова и дать дорогу к осознанию того, что обнаруживает себя в акте разыгравшейся сцены. Когда эмоциональная турбулентность превышает способность аналитика быть вовлечённым, его сопротивление усиливается, блокируя аффектам доступ к сознанию. Это может проявляться в таких симптомах как рассеянность, забывчивость, скука, летаргия, различные соматические беспокойства, а также может иметь место отвод аффектов в действия, приводящие к окончанию лечения или разыгрывающих контрпереносные переживания.

Если в такие моменты в жизни аналитика происходит и затопляет сознание какая-то личная ситуация, делая его неспособным быть внимательным к тому, что происходит с пациентом, уместно рассматривать эту ситуация как дневной остаток, предоставляющий смещённую фигуративность тем движениям аффектов, волнение которых остаётся в тени сессии. Поступая таким образом, воспринимая свою личную ситуацию как дневной остаток, аналитик может снова включиться в анализ и вернуть своё сознание к прояснению того, что происходит с пациентом, в то время как волнующая его личная ситуация как помеха развеивается.

Во всём сказанном есть ориентир, способный служить руководством: всегда обращайтесь к бессознательному содержанию сессии, не становясь ослеплёнными теми сценами, в которых бессознательное репрезентирует себя в сознании — как в сознании пациента, так и в сознании аналитика. Можно сказать, что на сессии присутствует бессознательное и два экрана, на которых разыгрываются его манифестации: психосоматика пациента и психосоматика аналитика. Аналитическая функция осуществляется с учётом того регистра, в котором аналитик представлен на этих двух экранах, чтобы перенести происходящее на сессии в слово. Перефразируя Фрейда, сопротивлением является всё, что препятствует этой функции. И в первую очередь сам аналитик, который и отвечает за сохранение и осуществление этой функции.

Примечания переводчика.

1. Текст является переводом статьи Alberto Loschi. La persona del analista transferencia actual — sugestión — pasión de transferencia.

2. Имеется в виду Латинская Америка.

3. Генрих Ракер (1910-1961) – австрийский психоаналитик, эмигрировавший в Аргентину, последователь Мелани Кляйн. Ракер известен прежде всего своими работами по технике психоанализа, в частности проблемам контрпереноса.

4. Фидиас Сесио — аргентинский психоаналитик, внёс существенный вклад в изучение актуальных неврозов и негативной терапевтической реакции, автор концепции летарго.

4. Аверн — кратер вулкана, в котором, согласно мифологии, находится вход в подземный мир.

5. Здесь автор указывает на изменение качества условности — условия в значении договора (условия игры) приобретают значение требования (это мои условия).

Иллюстрации в тексте: кадры из кинофильмов «Криминальное чтиво», «Запах женщины», «Фрида», «Держи ритм».

Об авторе tolkoksana

Психолог-консультант психоаналитического направления
Запись опубликована в рубрике Исследования, Персоналии, Психоанализ, Психоаналитическая техника, Теория психоанализа. Добавьте в закладки постоянную ссылку.