Монструозное и человеческое в культуре и жизни

Что отличает природу монструозного от природы человеческой? Человек подчиняется Закону – будь то закон природы или закон социума. Монстр не просто нарушает закон, он его отменяет, закон оказывается бессильным перед монструозным. Кого мы обычно называем монстрами? Например, оборотень – это монстр, который, отменяя законы природы, превращается из человека в волка и обратно. Социопаты и маньяки – монстры, аннулирующие законы социума.

Вместе с исчезновением закона из монструозного измерения бытия исчезают такие составляющие человеческого как утрата и тревога. Закон учреждает то, что в психоанализе называют «тестированием реальности» – необходимость соизмерять себя с законами природы и законами социума. Тестируя реальность и натыкаясь на законы и запреты, мы видим свои ограничения и переживаем утраты. Подходя вплотную к установленной законом черте, мы чувствуем тревогу – тревогу приближения к собственному пределу. Преодолевая эту черту, человеческое трансформируется в монструозное, не знающее ограничений, тревоги и утрат.

Важную роль в возникновении монструозности играют идеалы, а точнее та психическая структура, которую в психоанализе называют Идеал-Я. Если психическая структура Сверх-Я является констелляцией из сознательных и бессознательных репрезентаций и аффектов, условно объединённых темой запрета, того «как не надо». То Идеал-Я формируется из сознательных и бессознательных желаний и фантазий о том, «как хотелось бы». Идеал-Я выполняет очень важную функцию в психике, поскольку именно активность Идеала-Я позволяет человеку чувствовать себя живым и получать удовольствие от жизни и своей деятельности.

Вместе с тем в норме существует дистанция между Я и Идеалом, ведь Я отвечает за тестирование реальности, а содержания Идеала всегда зовут выйти за пределы актуальной реальности. Когда Я оказывается слишком очаровано и слепо идёт на зов Идеала, часть его испытывает сигнальную тревогу «будь осторожен, ты теряешь связь с реальностью». Восстановление дистанции с Идеалом сопряжено с переживанием собственных ограничений и утрат, что ощущается как депрессия. Полная идентификация Я с Идеалом схлопывает две психические структуры в одну – Я-Идеал. Всё более усиливающаяся при сближении Я и Идеала тревога коллапсирует вместе с категориями ограничений и утраты. На свет появляется монстр «я само совершенство, всё могу, мне никто не указ, у меня нет ограничений».

Таким образом, монструозное является: 1) производным человеческого, 2) преодолением человеческого, 3) разрушением человеческого. На протяжении всей своей истории человечество осмысляет эту драму, упаковывая свои размышления в продукты культуры и передавая следующему поколению. Сама культура является артефактом этого конфликта, представляя собой череду учреждаемых и нарушаемых законов, природных и социальных. В психоанализе проблема монструозного как следствия разрушения ограничений исследуется через миф об Эдипе, который нарушил два фундаментальных социальных запрета – запрета на убийство и инцест. Но при всей своей глубине и универсальности история Эдипа не описывает всё возможное разнообразие монструозного. У меня есть топ любимых монструозных историй, за которыми мне всегда интересно наблюдать в разных киноверсиях и театральных постановках.

Франкенштейн.

Собственно Франкенштейн и стал импульсом к написанию этого текста, а точнее впечатления от театральной постановки Дэнни Бойла, в которой Бенедикт Камбербэтч и Джонни Ли Миллер, меняясь ролями, играют то доктора Франкенштейна, то его монструозное творение, усиливая тем самым неоднозначность конфликта между творцом и творением, создателем и созданием, человеческим и монструозным. Это многогранная и многоуровневая история, в которой конфликт между героями может быть осмыслен как конфликт между отцом и сыном, богом и его творением, учёным и его изобретением и т.д. И каждый раз будет обнаруживаться, что оба участника конфликта несут в себе черты монструозного.

Как-то на семинаре с аргентинским психоаналитиком Альберто Лоски речь зашла о роли патологии Идеала-Я в формировании психосоматических расстройств. Я спросила, разве не является история Франкенштейна прекрасной метафорой превращения человеческого в монструозное под действием токсичных представлений об идеальном? Альберто Лоски согласился, отметив, что монстр Франкенштейна, созданный из кусочков тел мёртвых людей, отражает природу наших идеалов, а значит и нашу собственную природу. Ведь у нас не только нос дедушки, глаза папины, а улыбка мамина, но и идеалы такие же: быть как бабушка, как дедушка, как прадедушка и т.д. Даже если наши идеалы созданы на противоречии – не быть как папа, мама, бабушка, дедушка – это ничего не меняет, обрывки историй наших предков, большинство из которых уже мертвы, хотим мы этого или нет, населяют наш внутренний мир.

Дракула.

Мне доводилось слышать много психологических интерпретаций этой истории. Самая экстравагантная от того же Альберто Лоски – Дракула как метафора абортированного ребёнка. Лично мне история Дракулы интересна в контексте его противостояния с профессором Ван Хельсингом. Если Дракула – это чистое желание, разрушительное в своей неудержимости влечение к жизни, убивающее саму жизнь, что воплощается в ненасытной жажде крови и неистовой сексуальности, то Ван Хельсинг – это запрет, стоящий не страже человеческой жизни, фундаментальным свойством которой является ограниченность и конечность. Ван Хельсинг сражается с монстрами и так хорошо их понимает, что обычным людям сам порой кажется монстром. Он и Дракула как двойники, стоящие по разные стороны одного зеркала.

kinopoisk.ru

Мне кажется, нет более красивой иллюстрации для работы З. Фрейда «Я и Оно», чем кинофильм «Дракула», но эта совсем другая история, написать которую у меня всё не хватает времени. Кстати об ограничениях и времени. Дракула отменяет главный закон природы – конечность индивидуальной жизни. Это напоминает мне попытки эстетической медицины и её адептов продлить жизнь и молодость путём введения в организм или под кожу различных субстанций и веществ. Так что монструозное в повседневной жизни ближе, чем кажется.

Русалочка.

Драма Русалочки проистекает из принуждения идентифицироваться либо с Идеалом отца, либо с Идеалом матери. Это выбор без выбора, в любом случае, с чьим бы идеалом Русалочка не идентифицировалась, она останется монстром. Также история Русалочки – это история конфликта между образом инцестуозного отца, который предпочитает жить в окружении юных русалочек, а не с растолстевшей морской ведьмой, и образом отверженной и униженной матери. Русалочка как личность со своей индивидуальной историей не существует, она рождена, чтобы быть инструментом для воплощения идеализированных фантазий родителей.

Сообразно Идеалу отца, Русалочка должна оставаться вечной дочуркой заботливого папочки, который благодаря этому чувствует себя могущественным и всесильным королём. Рыбий хвост у девушки символизирует запрет на сексуальную зрелость, в данном случае исходящий от отца, который яростно противостоит взрослению дочери, её влюблённости в идеализированного принца и попыткам выйти за пределы подводного царства.

Мать, воплощённая в образе морской ведьмы, использует Русалочку по-своему. Она подпитывает идеализм девочки, вырывая её таким способом из власти отца, но одновременно отнимая у Русалочки голос, то есть, лишает её индивидуальности. Мать-ведьма сама в прошлом была такой же Русалочкой, не сумевшей принять утрату своих идеализированных представлений о принце. Русалочка не знает, что её мечты о принце являются продолжением материнских фантазий, она лишь чувствует себя избранной, особенной, зачарованной прекрасной мечтой о чём-то большем, нежели разведение огородика на заднем дворе морского замка.

Но особенной и избранной её делает фантазия матери, которая инвестирует в Русалочку больше внимания и усилий, чем в других дочерей. У сестёр Русалочки морская ведьма забирает волосы в обмен на шанс вернуть Русалочку в один ряд с другими детьми. Волосы символизируют связь с матерью. Таким образом, мать, отдавая предпочтение одному ребёнку как возможности реализовать свой Идеал, обкрадывает других детей, лишая их своих материнских инвестиций, создавая условия для возникновения ревности и зависти к «избранному» ребёнку. В результате идентификации с Идеалом матери лишённое голоса индивидуальное Я Русалочки терпит крах, а её тело становится монструозным Я-Идеалом матери-ведьмы, которая таким образом через дочь воплощает свою собственную мечту о принце.

Это драматичный и часто встречающийся в судьбах женщин сюжет, который в различных версиях сказки разрешается по-разному. Например, в диснеевской версии король-отец и ведьма-мать перестают использовать ребёнка как посредника в своём конфликте, вступая во взаимодействие напрямую, в результате чего ведьма-мать смиряет свои амбиции и жажду мести, а король-отец отпускает дочь к другому мужчине в мир, где у него нет власти.

Красавица и Чудовище.

Чудовище превратилось в Чудовище под действием чар некоей волшебницы. И хотя история описывает эту загадочную, но обладающую огромной силой незнакомку весьма туманно, мы понимаем, что речь идёт о матери, чьё незримое присутствие олицетворяет волшебный замок. Весь замок, со всеми его штучками, готовыми явиться и прислужить монстру-принцу по первому требованию – это и есть образ матери, решившей навсегда оставить драгоценное чадо при себе и не выпускать его из своей утробы в реальный мир, где водятся другие женщины, а также грубые и опасные мужчины – охотники и дровосеки.

Так и живёт этот зачарованный монстр-принц, вечный мальчик, капризный, но безобидный, идеальный мужчина для своей матери, всем обеспеченный, но томимый желаниями любовных отношений. Вся история с внезапно очутившейся в замке девушкой является плодом его мастурбационных фантазий. Ситуация с аленьким цветочком, над которым так трясётся наше Чудовище, думаю, говорит сама за себя. Страдающий социофобией принц мечтает, разумеется, только о Красавице, которая явится к нему с «доставкой на дом», будет им восхищаться, понимать его тонкую натуру, не возражать против тотального присутствия в их жизни мамы, не иметь ни настоящего, ни прошлого, или как это сейчас говорят – не иметь «прицепа».

Щелкунчик и мышиный король.

Сказка о Щелкунчике в изложении Гофмана – это от начала и до конца история 18+, поэтому я не буду особо вдаваться в подробности. Скажу лишь, что лишённый зубов Щелкунчик не просто так с криками «Тревога! Тревога! Где же подмога?» гоняется за мышиным королём, у которого аж семь голов. Семь голов, Карл!

И ещё одна захватывающая монструозная история – психоаналитическая интерпретация Альберто Лоски кинофильма Даррена Аронофски «Чёрный лебедь».

Реклама

Об авторе tolkoksana

Психолог-консультант психоаналитического направления
Запись опубликована в рубрике Психоанализ, Психоанализ и искусство, Психоанализ и кино, Размышления. Добавьте в закладки постоянную ссылку.