Терапевтические новеллы: Всего один последний вопрос.

Прошло уже 16 лет, как я закончил свой анализ, и вот я снова вернулся. На самом деле я вернулся не столько за анализом, сколько за настроем. Я чувствовал, что со мной что-то не в порядке. Я анализировался с 1988 по 1997 годы 4 раза в неделю лёжа на классической «фрейдовской» кушетке, накрытой персидским ковром. В центре кабинета стоял массивный рабочий стол с прекрасной цветущей орхидеей, на стенах висели книжные полки, а из окна открывался величественный вид на Центральный Парк и мост Джорджа Вашингтона. Моим аналитиком был Мартин Бергман, последователь Фрейда, занимавший вместе с тем несколько диссидентскую позицию (известный также по роли профессора философии Луиса Леви в фильме Вуди Аллена «Преступления и проступки» 1989 года).

2016-05-21_15-12-32

Оказавшись снова в приёмной Мартина, я вспоминал нашу последнюю сессию. Тогда Мартин встретил меня как обычно, разве лишь с чуть более широкой улыбкой на лице. И я спросил его, всегда ли он так радуется, когда пациент завершает анализ. «Полагаю, что да», — ответил Мартин, — «но я особенно рад тому, что всё ещё жив к моменту окончания твоего анализа». Я понял, что он имеет в виду, так как всегда опасался, что он не доживёт до этого момента. Ему было около 75 лет, когда я начал у него анализироваться, а ведь психоанализ – это долгосрочное соглашение.

Смерть была чем-то смутным для меня, когда я начал свой анализ. Я рос в семье, прошедшей через Холокост, а это означает, что в моём окружении не было пожилых родственников. Ни бабушек, ни дедушек, ни даже дядь и тёть. Всё поколение старше моих родителей погибло до моего рождения. Так что это было весьма волнительно начинать анализ с Мартином. В то же время, это  был мой первый опыт прямого обсуждения смерти с кем-то старшего возраста.

«Ты боишься смерти?» — спросил я его как-то.

«Я чувствую, что моя жизнь была богатой и насыщенной», — ответил он, — «не знаю, как я буду себя чувствовать, когда придёт моё время, но уверен, что смогу сказать, что я удовлетворён».

Вскоре после этого, во время другой сессии, я лежал на кушетке, рассуждая о том, как это было бы для меня, если бы Мартин вдруг внезапно умер. Свободно ассоциируя, я понял, что испытываю священный трепет от мысли, что мои слова о смерти могут убить его. Так как к тому времени я сам уже был аналитиком, я предложил собственную интерпретацию: за моим страхом стояло желание. Желание, чтобы Мартин умер, чтобы мои родители умерли, и я мог бы пройти через процесс принятия смерти и стать более живым самому. Мартин был несвойственно ему молчалив, когда я говорил это. «Но я знаю, что мои слова не могут убить тебя», — рискнул добавить я.

Тишина.

«Мартин?» — я позвал его.

Тишина.

Я позвал громче: «Мартин?»

Я запаниковал и сел. «Ты в порядке?», — спросил я его.

«Да», — ответил он, оглянувшись и бросив взгляд на часы. «Мы должны закончить на сегодня».

Мне показалось, что с ним что-то не так. И он лишь заметил: «Да, я подумаю над этим».

Когда я вернулся на следующий день, то сел в широкое удобное кресло напротив него, специально предназначенное для клиентов, которые предпочитают работать «лицом к лицу». Я спросил его, как он себя чувствует. Он ответил, что проконсультировался со своим врачом, который диагностировал у него транзиторную ишемическую атаку, своего рода предупреждающий приступ.

«Тебе нужно что-то предпринять после этого?», — спросил я.

«Моя жена считает, что я должен меньше работать», — ответил он.

Я объяснил, что его приступ был особенно тревожным для меня потому, что он случился в тот момент, когда я говорил о страхе, что мои желания могут убить его. Он улыбнулся. «Для тебя», — сказал он, — «это было пугающе потому, что укрепило твои фантазии о всемогуществе.  Для меня это было бы весьма обнадёживающим, если бы мой приступ имел скорее психологическое значение, нежели физическое. Но, к сожалению, в данном случае это вряд ли так».

2016-05-21_15-06-15

Так получилось, что Мартин дожил до завершения моего анализа. И теперь я снова был здесь 16 лет спустя. Консультационный кабинет совсем не изменился, за исключением того, что теперь вместо одного цветка на столе, комната была вся заполнена орхидеями. Мартин изменился. Он похудел. Его щегольский костюм сидел на нём по-другому. Вместе с тем его глаза были прежними, знакомый взгляд радостного приветствия. Он улыбнулся мне.

«Что тебя привело ко мне?», — спросил он.

«Я был несчастлив», — объяснил я, — «и я сам не смог справиться с этим».

«Понятно», — сказал он, — «А я думал, ты пришёл по поводу моего юбилея».

«Прости, я ничего не знал про твой юбилей».

«Да», — ответил он, — «мне исполняется 100 лет в этом месяце».

Я не смог устоять и спросил после того, как поздравил его, что он думает о смерти теперь, когда она оказалась совсем близко.

«Ну», — сказал он, —  «я утешаю себя тем, что Шекспир умер, Бетховен умер, так что да, смерть скоро и за мной придёт тоже».

Мы поговорили о Праге, его родине, и я сказал, что планировал отправиться в путешествие туда. Он ответил, что я мог бы посетить дом, в котором он родился: это было здание на городской площади с табличкой, указывающей на то, что Альберт Эйнштейн однажды играл там на скрипке. «Я родился в третьем подъезде», — добавил Мартин.

В конченом счёте мы подошли к обсуждению моей проблемы, которая, конечно, была отголоском моих прежних трудностей, и Мартин был хорошо знаком с ними. Он внимательно выслушал меня, а после паузы посмотрел мне прямо в глаза и, хорошо зная меня, сказал: «Ты не сможешь стать полностью собой, пока ты настолько не в ладах со своей сексуальностью». Я попытался смягчить и обобщить то, что он мне сказал фразой: «Ты имеешь в виду с моим влечением к жизни?» Он пожал плечами, как будто бы говоря «Не совсем».

«Нет, не твоё влечение к жизни. Проблема не в этом. Проблема в твоей сексуальности».

Поколение психоаналитиков, к которым принадлежал Мартин, работали, фокусируясь на сексуальности, а не на более общих потребностях в отношениях. В современном психоанализе  преобладает более деликатный подход. Но для Мартина это было лишь половиной дела. Другая часть проблемы заключалась в том, чтобы установить глубокую связь с другими людьми без ущерба от тех возмущений, которые исходят из реального физического сексуального влечения – то, что Фрейд называл mischief­maker.

Я понял, что имел в виду Мартин. Он считал, что я должен был жить жизнью, наполненной и заряженной теми силами, которые вызывают трепет, вибрацию, желание действовать, устанавливают глубинные связи с реальным миром, с другими людьми, теми силами, для которых сексуальность самое подходящее слово.

Многие считают, что классический фрейдовский анализ это о нейтральности и безоценочности. Но только не Мартин. Мартин не был в существенном смысле ни нейтральным, ни безоценочным. Он уделял внимание не столько тревоге или симптомам, сколько способности любить. Мартин заметно огорчался, когда я сообщал о своих разрушительных стремлениях или пытался осуждать себя за свои плохие поступки. Эта печаль была его естественной реакцией, и он говорил что-то вроде: «Это не лучшая часть тебя».

Порой особый смысл был даже в том, чтобы просто слушать его дыхание или молчание. И хотя я не понимал этого, но смысл этот заключался в том, что означает быть достойным, любящим существом. И это направляло мои ассоциации, моё развитие, мои усилия быть тем, кем я в действительности способен быть.

Теперь, 16 лет спустя после окончания лечения, Мартин сосредоточился на том аспекте жизни, который я сдерживал в себе: мужестве жить страстно, привнести сексуальность во все области моей жизни. Возможно, это была та самая сессия, к которой меня подспудно готовили все девять лет моего анализа у Мартина. Все эти годы вели меня к этому трансформирующему пониманию того, что делает опыт жизни и любви более богатым и насыщенным.

Когда часы показали, что час подошёл к концу, Мартин сделал вздох и сказал: «Извини, я должен отпустить тебя». Он часто так заканчивал сессию, как будто говоря, что это было удовольствие для нас обоих, и что это принцип реальности, которому мы оба обязаны следовать. Это возвращение было моей последней встречей с Мартином. Меньше чем через год Мартин умер, как и Шекспир, как и Бетховен.

Автор:  Steven Reisner, PhD, клинический психолог, преподаёт в Колумбийском университете, штат Нью-Йорк, консультант Объединённых Наций с 2003 по 2012 годы.

Для The New-York Times

Фото: Mark Gerald, PhD

Реклама

Об авторе tolkoksana

Психолог-консультант психоаналитической ориентации
Запись опубликована в рубрике Терапевтические новеллы. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s